Такая она, Аляска! Жанна Лельчук

Форматы книг для скачивания и чтения: Узнать как читать книги в формате: Подробнее о издании Объём: Обзор книги "Такая она, Аляска! Возможно Вас так же заинтересует. Собрание сочинений в 10 томах. Stress Reduction for Busy People. Lois on the Loose. Отзывы, обзоры и комментарии книги 0: Отзывы Дорогой читатель, Мы будем безмерно рады, если вы зарегистрируетесь у нас на сайте, оставите свой комментарий или просто поделитесь страницей в соц.

Подробнее о издании Объём: Обзор книги "Такая она, Аляска! Возможно Вас так же заинтересует. Сказка в 3 книгах. Методика формирования учетной политики. Pro Ecclesia Vol N3: A Journal of Catholic and Evangelical Theology.

Отзывы, обзоры и комментарии книги 0: Добавлять отзывы могут только авторизованные пользователи. Отзывы Дорогой читатель, Мы будем безмерно рады, если Вы зарегистрируетесь у нас на сайте, оставите свой отзыв иои описание автора или просто поделитесь страницей в соц.

Read More »

Неполадки в русском доме Сергей Кара-Мурза

Эта надежда требует мужества, поскольку заставляет отвлечься от веры в спасение и признать, что гибель возможна и судьба — в наших руках. Эта надежда отвергает фатализм гибели, но предупреждает, что и гарантии благоприятного исхода нет, мы сами несем за него ответственность.

В чем же надежда разума? Прежде всего в том, что удар по устоям нашей культуры, нанесенный идеологической машиной Горбачева и его преемников, не проник слишком глубоко в душу нашего человека. Травмы тяжелы, но не настолько, как рассчитывали губители. Реформации не произошло, фундамент устоял. Русский человек не спустился с уровня homo sapiens на уровень homo economicus , не стал волком другому человеку.

Приходится даже удивляться устойчивости глубинных слоев нашего сознания. Как только будет снят пресс манипуляции, восстановление языка, мышления и воли пройдет очень быстро. Поражение заставило нас задуматься, и многое из полученного тяжелого урока мы успеем усвоить и применить. Все больше и больше людей, даже с высшим образованием, начинают понимать, что приемлемое жизнеустройство в стране может быть воссоздано, только если оно находится в согласии с двумя устойчивыми и неустранимыми условиями — реальной природной средой России и ее культурой.

Путь, по которому пошли реформаторы, с этими условиями несовместим и к успеху привести не может. Наша судьба решается теперь скоростью двух процессов — истощением и обескровливанием России и созреванием воли и способности общества организоваться, чтобы остановить разрушение. Какой из этих процессов раньше достигнет критической точки? Надежда на то, что общество успеет восстановиться раньше. На это и надо направлять усилия. Может быть, развернуться и двинуться обратно?

Из кризиса не выходят, пятясь назад. Другое дело, что мы должны понять, почему целый исторический период мы при советском строе имели сильную страну. Что в этом строе соответствовало земле и культуре России и что перестало соответствовать, приведя к тяжелой болезни. Размышляя об этом, мы и обретаем разумную надежду.

Ведь никаких непреодолимых причин, по которым в России не могло бы быть устроено надежное благополучие, не существует. На той же самой земле и с тем же самым народом всего пятнадцать лет назад Россия в облике СССР была безусловно независимой мощной державой, хозяйство которой обеспечивало всему народу скромный, но достойный тип жизни с непрерывным ростом благосостояния.

Это неоспоримый факт, и из него мы и обязаны исходить. Нынешняя разруха — дело человеческих рук, следствие ошибок, злонамеренных действий и попустительства. Все это в принципе исправимо. Пока что у нас еще есть основные ресурсы для возрождения — не опустошены недра, не утеряно образование, не у всех еще трясутся от водки руки.

Не вполне загублены школа и наука. Как только в сознании прекратится хаос и возникнет мнение народное, основанное на здравом смысле, а не на идеологических мифах, появятся сила и воля, которые сегодня даже трудно представить. Так бывало в прошлом и так должно быть в недалеком будущем. О том, как, начиная с х годов, вызревали главные идеи перестройки в умах нашей интеллектуальной элиты — и что оказалось на поверку, когда этот ее проект был воплощен в жизнь.

Потом эта книга переиздавалась, поменьше в ней стало эмоций, но главного изменять не пришлось. И в Курган-Тюбе, и в Грозном, и в Сухуми — везде лишь догорало то, что подожгли в гг. Сейчас уже задубели чувства — молодой предприниматель уже бесстрастно смотрит, как старик, его бывший учитель, копается в мусоре.

А в г. Был такой эпизод, и видно, что мы не стоим на месте, меняемся. Как говорится, реформа на марше. Разве мы — те же? Нельзя же сказать об опасно больном, что он, мол, наверняка поправится, потому что не раз уже болел в своей жизни — и свинкой, и корью, и даже гриппом, но всегда поправлялся. Конечно, нам нужна надежда веры , и я верю в выздоровление.

Но этого мало, нам нужна и надежда разума. Только она заставляет искать и действовать. Эта надежда требует мужества, поскольку заставляет отвлечься от веры в спасение и признать, что гибель возможна и судьба — в наших руках.

Эта надежда отвергает фатализм гибели, но предупреждает, что и гарантии благоприятного исхода нет, мы сами несем за него ответственность. В чем же надежда разума? Прежде всего в том, что удар по устоям нашей культуры, нанесенный идеологической машиной Горбачева и его преемников, не проник слишком глубоко в душу нашего человека. Травмы тяжелы, но не настолько, как рассчитывали губители.

Реформации не произошло, фундамент устоял. Русский человек не спустился с уровня homo sapiens на уровень homo economicus , не стал волком другому человеку. Приходится даже удивляться устойчивости глубинных слоев нашего сознания. Как только будет снят пресс манипуляции, восстановление языка, мышления и воли пройдет очень быстро.

Поражение заставило нас задуматься, и многое из полученного тяжелого урока мы успеем усвоить и применить. Все больше и больше людей, даже с высшим образованием, начинают понимать, что приемлемое жизнеустройство в стране может быть воссоздано, только если оно находится в согласии с двумя устойчивыми и неустранимыми условиями — реальной природной средой России и ее культурой. Путь, по которому пошли реформаторы, с этими условиями несовместим и к успеху привести не может.

Наша судьба решается теперь скоростью двух процессов — истощением и обескровливанием России и созреванием воли и способности общества организоваться, чтобы остановить разрушение. Какой из этих процессов раньше достигнет критической точки?

Надежда на то, что общество успеет восстановиться раньше. На это и надо направлять усилия. Может быть, развернуться и двинуться обратно? Из кризиса не выходят, пятясь назад. Другое дело, что мы должны понять, почему целый исторический период мы при советском строе имели сильную страну.

Что в этом строе соответствовало земле и культуре России и что перестало соответствовать, приведя к тяжелой болезни.

А если рассудить здраво? Вызов бедности и ответы власти … И монетизация всей страны Олигархическая надстройка под угрозой? Кто импортирует оранжевую революцию? Занавес опускается Грызуны в Госдуме Шаг вперед или два шага назад? Рынок, культура и преступность Похожи русские на динозавров? Дань памяти и уроки Победы Кровь детей и азбучные истины Пора платить по контракту с дьяволом Зачем нам слепые поводыри?

Read More »

Либерализм, тоталитаризм и демократия. Политическая философия австрийской школы Раймондо Кубедду

Профессор политической философии в Пизанском университете Раймондо Кубедду посвятил свою книгу тому влиянию, которое интеллектуальная революция конца XIX века оказала на все общественные науки и в первую очередь на политическую философию и экономическую теорию.

Именно тогда основатель австрийской экономической школы К. Менгер заложил основы субъективисткого подхода к теории ценности и одновременно эволюционной теории социальных институтов. Два великих последователя и соотечественника Менгера Л.

Хайек, будучи не только экономистами, но и обществоведами в самом полном смысле этого слова, творчески развили идеи Менгера, разработав законченную социально-политическую теорию. В книге анализируются методологические и теоретические основы подхода Менгера—Мизеса—Хайека к социальным наукам. Автор изложил результаты анализа важнейших политических проблем XX века: Это был не столько вопрос о существовании двух специфических типов знания, сколько вопрос о двух различных способах его получения, которые, как предполагалось, изме нялись в зависимости от конкретных целей типов знания.

Как мы уже видели, Менгер отрицал, что можно вывести практи точное знание ческие нормы поведения и получить о социаль ных явлениях, начав просто со сбора индуктивно полученных наблюдений и их сравнительного обобщения.

Однако в том, что касается опасности политического общества, построенного с использованием методов, свойст венных естественным наукам, его позиция мало отличалась от позиции Хайека. Итак, господствовавшей тенденцией Мизесу и Хайеку каза лась склонность социальных наук ориентироваться на теоре тический, методологический и философский инструментарий естественных наук.

Мизес и Хайек критиковали эту склон ность считая, что она ведет к коллективистской и тоталитар ной ментальности настолько последовательно и бескомпро миссно, что эта критика превратилась в важную особенность их мировоззрения.

Соответственно, было бы неправильно переходить к анали зу специфически политических аспектов их идей, не рассмот рев предварительно той теории познания, на которой они были основаны.

Ведь такой подход связан с риском превращения политической философии в политическую идеологию. Ины ми словами, политическая теория представителей австрий ской демократической теории и ее инс титуциональные итоги. В ее основании лежит теория человеческой деятельности, которая, в свою очередь, опирается на теорию человеческого знания. Smart, ; Anderson, ; Laird, , pp.

В связи с этим вопросом см. Эпистемо логические проблемы экономической науки. Из современных работ см.: Степень неуве ренности в количестве и качестве продукта обусловлена про тивоположными обстоятельствами. Чем большее количество элементов, которых мы не знаем или которыми мы, хотя они нам и известны, не в состоянии располагать, принимает уча стие в причинном процессе образования благ, чем большая часть этих элементов не носит в себе характера благ, тем боль ше неуверенность относительно качества и количества резуль татов всего причинного процесса, то есть в соответственных благах низшего порядка.

Теория человеческой деятельности По мнению Хайека, задача была не только в том, чтобы помешать распределению знания стать распылением знания, препятствующим гражданскому сосуществованию; он стре мился предотвратить превращение политической философии поиска организацию.

В результате политическая философия трансформирует ся в инструмент, с помощью которого происходит легитимация субъективных требований, а политическая жизнь превраща ется в борьбу за власть, в которой самым главным становит ся желание завоевать привилегированное положение. Ины ми словами, Хайек отверг и представление о том, что задачей политической философии является придание формы социаль ному и государственному устройству на базе знания, превос ходящего знания отдельных людей, и представление о государ стве как об инструменте, намеренно созданном для поддержки любых индивидуальных и социальных требований без учета их совместимости и того, насколько универсальный характер они носят.

Ведь при этом политическая жизнь либо превратилась бы в процесс принятия решений, основанный на численном превосходстве или на влиянии в обществе, либо наделила бы государство созданное для того, чтобы гарантировать права собственности и обмена, которые представляют собой лучшее средство от редкости властью перераспределять блага на осно вании неэкономических факторов, что вряд ли позволило бы решить проблему редкости. Однако прежде чем обратиться к этой теме, необходимо рассмотреть тот способ, которым индивидуальные воли скла дываются в более крупные единицы.

Методологический индивидуализм рий должен ограничиваться просто описанием разных смыс лов, которые периодически обогащают и преображают их, или довольствоваться изучением причин и последствий таких изменений; он должен также проливать свет на недоразумения, которые приводят к бессмысленной концептуальной и линг вистической путанице.

В контексте австрийской школы политический индивидуализм можно определить как представление об обще стве и политике, которое исходит из того, что люди планируют социальные институты сознательно. Методологический инди видуализм, напротив, исходит из представления об отдельных людях как о завершенных социальных единицах и рассмат ривает институты как непреднамеренный результат действий людей, стремящихся решать свои проблемы в условиях огра 49 ниченности знания.

В такой трактовке эволюционизм вклю чает значительное число различных культурных традиций: Доказы вать совместимость или несовместимость этих традиций между собой или обсуждать, обоснованы ли конкретные трактовки, довольно бессмысленно, поскольку все они могут быть истол кованы как развитие одной и той же идеи.

Австрийский эволюционизм прежде всего представля ет собой критику финализма; он вытекает непосредственно из критической установки по отношению к философским систе цель, мам, пытавшимся найти в истории а также из осозна ния того, что претензии этих систем являются необоснован ными. Radnitzky and Bartley, На фоне привычных толкований австрийская интерпрета ция философских корней тоталитаризма в некоторых отноше ниях поражает своей оригинальностью.

Эта оригинальность 4; См.: Но все они расходятся с либерализмом и индивидуализмом в том, что стре мятся организовать общество в целом и все его ресурсы в подчине нии одной конечной цели и отказываются признавать какие бы то ни было сферы автономии, в которых индивид и его воля являются конечной ценностью.

От социализма к тоталитаризму становится еще ярче, если вспомнить, в какое время роди лась эта интерпретация. Можно даже сказать, что в отдель 4; ных чертах она напоминает рассуждения Фёгелина , которые были основаны на анализе метаморфоз гностицизма. Однако в глазах австрийцев тоталитаризм прежде всего был феноменом, связанным с рождением и распространени ем конструктивистского рационализма, а также с неизбеж ным провалом социализма.

С этой точки зрения правильно было бы говорить том, что их позиция ближе Штраусу, чем Фёгелину. Фёгелин, учившийся и преподававший на юридиче ском факультете Венского университета, был участником частного семинара Мизеса; см.: От социализма к тоталитаризму Менгер занял критическую позицию по отношению к не выра женным на тот момент социалистическим тенденциям внут ри исторической школы немецких экономистов.

Однако к моменту появления в печати первых работ Хайе ка преподававшего тогда в Лондонской экономической шко ле случай Германии уже отчасти воспринимался как пример ментальности, распространенной и за пределами этой страны.

Хайек не концентрировался исключительно на роли Германии в распро странении тоталитарной ментальности: Уэрта де Сото Х. Социализм, экономический расчет и пред принимательская функция. В той же работе Мизес показал необоснованность теоретических объ яснений социалистического, экономического и политического порядка, которые предлагала марксистская и утопическая тра 11 диция; в то же время он развенчал идеи Нейрата о переходе Kriegswirtschaft Naturalwirtschaft от военной экономики к Vollsozialisierung естественной экономике , или полному обобществлению.

Среди многих последствий Великой войны Мизес выде лил одно, которому суждено было приобрести колоссальное значение. Речь идет о распространившемся в широких кру гах мнении, будто централизованная экономическая орга низация военного времени в сочетании с социалистически ми идеями способна принести процветание и социальный мир.

Эта статья Мизеса задала направление для научной поле 12 мики по вопросу обобществления. Хайек Hayek, a писал: О роли Нейрата в дискуссии о плани ровании, кроме коротких, но важных замечаний у Вебера Weber, b, pp. Экономики с централизованным планированием Глава 3. Подобная установка означала бы, что на сме ну мифу о неизбежности социализма пришел миф о неизбеж ности демократии, воспринимаемой в качестве неизбежной теоретической перспективы политической философии.

Хайек включил в этот сборник две своих статьи: Его задачей было оценить результат более чем тридцатилетнего изучения этого предмета, а также истори ческий опыт, который привел к глубоким изменениям в под ходе к этим темам: Значе ние этих двух статей состоит также в том, что они дают воз можность ознакомиться с наиболее ранними, но тем не менее зрелыми набросками тезисов, которые позже сформируют ядро размышлений Хайека о философии социальных наук.

Уродство капитализма побуждает нас обращаться к цент рализованному планированию как к возможному лекарству, но иррациональность централизованного планирования возвращает нас обратно к капитализму как к меньшему злу Можно ли, на пример, отрегулировать централизованное планирование с помо щью рынка или, наоборот, отрегулировать капитализм с помощью планирования?

На самом деле, как это свойственно Хайеку, перед ним стояло одновременно две задачи. С одной стороны, он рас сматривал проблему социалистической экономики с точки зрения истории идей, связывая это явление с распространени ем сциентистской и историцистской идеологии; с другой — он сформулировал ряд теоретических суждений о методе соци альных наук и природе общества. Постепенно Хайек убедился в том, что Визер, Парето и Бароне уже продемонстрировали возможность создания эко 46 номической теории социализма.

Он увидел, что кризис 45 Hayek, , pp. Экономический рас чет при социализме I: Индивидуализм и экономический порядок.

Важные замечания есть в: От социализма к тоталитаризму 75 при парламентской демократии. Что касается перехода от демократии к социализму, то мишенью критики Хайека стал тезис Г. Дело, и Mises, Когда Полани Polanyi, , p. С одной стороны, он желал показать, что немецкая культура начала двигаться в направле нии тоталитаризма под воздействием конкретной и чуждой ей этатизма.

Суть намерения Мизе са состояла в демонстрации того, что тоталитарная идеология была не только и не столько результатом развития немецкой культурной традиции, сколько извращением этой традиции, которому благоприятствовали исторические условия, а также культурная неразвитость немецкого либерализма. Открытое общество и его враги. Философские основания экономической науки. Тоталитаризм ры и политической философии. Однако иногда он высказывал спорные суждения. Оно выражало противопоставление номократических режимов телеократи ческим если рассматривать два этих типа режимов в качестве фундаментальных форм политики.

Заслуга Хайека состояла в том, что он разглядел, что это противопоставление на самом деле было направлено против того пути развития политической философии, по которому она шла начиная с того момента, ког да Локк связал частную собственность с государством. Имен но в этом контексте можно воспринимать и саму реконструк цию истории философии социальных наук. Однако опти мистический прогноз, с которого начинается предисловие, был жестоко опровергнут историей.

В этих работах Хайек уже писал, что источником веры в воз можность рациональной организации всего общества, с эконо мическим планированием в качестве центрального принципа злоупотребление разумом. Экономический расчет при социализме I: С другой стороны, он отмечал: Организация может процветать до тех пор, пока она опирается на волю тех, кого организует, и пока она служит их целям. Кроме того, интервенционизм создал такие новые формы политической ассоциации и политических сил, которые сде лали явным разрыв между реальной политической практи кой и конституционными формами.

Критический анализ подхода Хайека к соотношению эволюцио низма и конституционализма см. Судьба демократии 4; к онструктивистской ментальности в юридической науке ; его задача состояла в том, чтобы восстановить различение между правом и правилами организации.

Хайек восстал против нескольких популярных в современ ной западной философии тенденций: С точки зрения Хайека, создавшуюся ситуацию нельзя было разрешить, просто осовременив конституционную доктрину до такой степени, чтобы она соответствовала политической прак тике: Предметом хайековского анализа была данная концепту альная структура в более общем контексте истории идей.

Интервенционизм и судьба демократии тиворечий и ошибок в работах Кельзена. Его целью было про лить свет на то, какую роль правовой позитивизм и лично Кель зен сыграли в разложении политической философии, ослабив ее способность сопротивляться релятивизму и тоталитаризму. Центральным пунктом дискуссии был вопрос, можно ли рассматривать кельзеновскую доктрину правового позити визма как решение тех проблем, которые она же и породи ла. Все, чего удается достичь таким образом, это пере вода в юридическую форму политического и социального анта гонизма, который воспринимается как неизбежный.

По сути Хайек стремился к тому, чтобы его критика тео рий Кельзена стала прожектором, освещающим бездну, кото рая отделяет либерализм от теории демократии как ценности и связанных с ней опасностей. Доктрина интервенционизма утвержда ла, что существует такая реализуемая в форме экономической организации система экономического сотрудничества, кото рая не является ни социалистической, ни капиталистической.

Мизес не ограничился тем, что оспорил эффективность экономической организации такого типа. Он подверг сомне нию саму возможность ее существования, показав, что теория субъективной ценности имеет силу не только в рамках рыноч 53 ной системы, но и для любой экономической системы.

Книга ведущего перуанского экономиста Э. Национальная система политической экономии. Select rating Give Фридрих Лист: Select rating Give Бастиа Ф.: Фредерик Бастиа - французский экономист, государственный деятель и публицист, отстаивавший частную собственность, свободные рынки и ограниченное правительство.

Он возглавлял движение за свободу торговли во Франции с его зарождения в г. Select rating Give Жюльен Бенда: Французский писатель, философ, публицист Жюльен Бенда вошел в историю европейской культуры главным образом как автор книги "Предательство интеллектуалов" Select rating Give Энджелл Н.: Ральф Норман Энджелл - английский публицист и пацифист, Лауреат нобелевской премии мира г.

Просто не стой на пути. Как государство может помочь бизнесу в бедных странах. Select rating Give Роберт Андерсон: Единственный способ ликвидировать бедность - это экономический рост, а лучший двигатель экономического роста - частный сектор.

Read More »

В зоопарке (миниатюрное издание) Элла Шапиро

Спасибо, ваше сообщение отправлено В ближайшее время мы пришлем сообщение с ценой и возможными сроками выполнения заказа. Заказать работу Обсудить цену и условия. Отзывы , авторы , цены и гарантии. Яркие картинки зверей плюс запоминающееся двустишие к каждой картинке. Спортивная гимнастика Физическая культура. Курсовая работа 21 стр. Финансовый контроль Государственное и муниципальное управление. Похожие на "В зоопарке". В зоопарке 1 фото. Если вы обнаружили ошибку в описании книги " В зоопарке " автор Элла Шапиро , пишите об этом в сообщении об ошибке.

У вас пока нет сообщений! Рукоделие Домоводство Естественные науки Информационные технологии История. Исторические науки Книги для родителей Коллекционирование Красота. Искусство Медицина и здоровье Охота. Собирательство Педагогика Психология Публицистика Развлечения. Камасутра Технические науки Туризм. Транспорт Универсальные энциклопедии Уход за животными Филологические науки Философские науки.

Экология География Все предметы. Классы 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Для дошкольников. Каталог журналов Новое в мире толстых литературных журналов. Скидки и подарки Акции Бонус за рецензию. Лабиринт — всем Партнерство Благотворительность. Платим за полезные отзывы! Знаменитая Алиса в деталях. Вход и регистрация в Лабиринт. Мы пришлем вам письмо с постоянным кодом скидки для входа на сайт, регистрироваться для покупок необязательно. Войти по коду скидки.

Вы получаете его после первой покупки и в каждом письме от нас. По этому номеру мы узнаем вас и расскажем о ваших скидках и персональных спецпредложениях! Войти через профиль в соцсетях. Откроется окно подтверждения авторизации, после этого вас автоматически вернут в Лабиринт. Вход для постоянных покупателей. Введите Ваш логин в ЖЖ, и цена товаров пересчитается согласно величине Вашей скидки.

Для чтения взрослыми детям. Главная поэзия элла шапиро в зоопарке миниатюрное издание. В зоопарке миниатюрное издание. Покупают вместе с в зоопарке. Авторы произведения рецензии поиск о портале вход для авторов. Отправить письмо автору добавить в список избранных.

Книга в зоопарке - элла шапиро. В зоопарке, шапиро элла. Что и где можно почитать о энергосберегающих технологиях? В следующем году куплю у них комплект с солнечной батареей на дачу, у меня и так уже освещение 12 вольт- галогенки, светодиоды и люминесцентные лампы, осталось переделать на постоянный ток и аккумуляторы поставить. Лучше всего подхотит речная галька мелкой фракции мм. Муж ушёл к другой женщине после 25 лет совместной жизни.

Read More »

Читай, думай, пиши. 4 класс. Рабочая тетрадь по русскому языку. В 2 частях. Часть 1 А. К. Аксенова,

Полный боекомплект Александр Ковалев, опухшей от усталости и недосыпа рож. Пучко, зачем миру нужны великие. Сюда, 28 января 2014 года Здравствуйте, Инна. Законы сохранения полноценной жизни Название: Диабет. Касрилс Ронни Касс Кира Касс Пьер Кассабова Капка Кассе Этьен Касселс Д.

Read More »

Сильна как смерть Ги де Мопассан

А написано шикарно и чтец очень хорошо прочитал. Сейчас на Радио Культура это читает и очень хорошо Максим Суханов! Не самый захватывающий роман писателя, но все равно книга качественная. Аудитор — это специалист, который занимается проверкой финансовой и налоговой отчетности компаний. Спасибо, впредь не буду совершать такого лингвистического безобразия.

Казаться умным, не значит быть им. Не скажите, умным быть проще, чем казаться! Ум — это то, что даётся человеку от рождения. Господа, успокойтесь… а то начинает казаться, что мой комментарий оставил у вас больше впечатлений чем книга.

Набросились на Вас как коршуны, все хотят быть умниками, а вот придираться к человеку, да еще так агресивно… это не показатель ума…. Меня тоже дезориентирует, когда вместо отзыва о прочитанной книге и качестве озвучки, начинается это катавасия с орфографией или поношение чтеца. И потом, не может быть так, что все хорошие — нация оценивается по своим сынам и дочерям, предвосхитившим своих отцов. Менделеев Дмитрий - Заметки о народном просвещении 5.

Ясно как божий день. Карпов Владимир - Жуков на фронтах Великой войны Каменистый Артем - Тайны ордена Кажется, Клюквина еще никто не предвосхитил в озвучивании книг о великом завоевателе, благодаря которому улучшилась экология земного шара кстати, научно доказано уже!

Ян Василий - Чингисхан Погонин Иван - Экс. Слушала уже, наверное, третий раз как-то попадается мне этот аудиоспектакль время от времени. Ее муж, граф де Гильруа, депутат от Эры, стал в свое время специалистом по всем вопросам сельского хозяйства. Графиня, заметив в одном углу эскиз, которого она еще не видела, подошла к нему и спросила:. Знаю я, к чему приводит такая работа. Она рассматривала начатую пастель как женщина, которая разбирается в вопросах искусства.

Она отошла подальше, снова приблизилась, щитком приложила руку ко лбу, отыскала место, откуда эскиз был освещен лучше всего, и наконец объявила, что довольна картиной. Это не для мазил. Уже двенадцать лет она развивала в нем склонность к изысканному искусству, боролась с его порывами вернуться к обыденной жизни, и, высоко ценя светское изящество, мягко склоняла художника к своему идеалу несколько манерной и искусственной грациозности.

Ему пришлось сообщить ей множество самых разнообразных подробностей, тех мельчайших подробностей, которые так смакует ревнивое и изощренное женское любопытство, начиная с замечаний по поводу туалета и кончая суждениями об уме. Положив обе руки на плечи художника, она впилась в него взглядом.

Жгучий интерес заставлял дрожать ее круглые зрачки в синеве радужной оболочки, испещренной черными крапинками, напоминавшими чернильные брызги. С другими покончено, да, покончено! Слишком поздно, мой бедный друг! Он ощутил ту легкую, но мучительную боль, которая щемит сердце пожилых людей, когда им напоминают об их возрасте, и тихо сказал:. Ему пришлось рассказать ей о всех, кто перебывал у него за это время, о вечерах и обедах, о разговорах и сплетнях.

Все эти ничтожные и обыденные мелочи светской жизни одинаково интересовали их обоих. Они знали всех и у всех были приняты: У меня будут герцогиня де Мортмен, Корбели и Мюзадье, и мы отпразднуем возвращение моей дочери — она приезжает сегодня вечером. Только никому не говорите, это секрет. Аннета воспитывалась сначала в Париже, у родителей, а потом сделалась последней и страстной привязанностью своей почти слепой бабушки, г-жи Параден, которая круглый год жила в Эре, в принадлежавшей ее зятю усадьбе Ронсьер.

За последние три года она и вовсе ни разу не побывала в городе: Графиня де Гильруа приставила к ней двух гувернанток с отличными аттестатами и участила свои поездки к матери и дочери. К тому же пребывание Аннеты в усадьбе стало почти необходимостью для старушки. В былые времена Оливье Бертен ежегодно проводил полтора-два месяца в Ронсьере, но последние три года ему пришлось из-за ревматизма ездить на отдаленные курорты, а эти отлучки до такой степени усиливали его любовь к Парижу, что, возвратившись, он уже не в силах был снова его покинуть.

Вначале было решено, что девушка вернется только осенью, но у отца внезапно возник план относительно ее замужества, и он вызвал ее, чтобы она немедленно познакомилась с маркизом де Фарандалем, которого он прочил ей в женихи. Однако проект этот держался в глубокой тайне, в которую графиня де Гильруа посвятила только Оливье Бертена. Она снова вернулась к живописи: Он упирался, полагая, что картин о жизни Христа и без того написано достаточно, но она стояла на своем, настаивала, горячилась.

Его снимают с креста, и человек, высвободивший его руки, не удержал его тело. Оно падает и опускается прямо на толпу, а та поднимает руки, чтобы поддержать его и не дать ему упасть на землю. Вы меня хорошо понимаете? Да, он понимал, он даже находил этот замысел оригинальным, но теперь его влекло к современности, и, глядя на свою подругу, которая лежала на диване, свесив ножку, обутую в туфельку и сквозь почти прозрачный чулок казавшуюся обнаженной, воскликнул:.

В это можно вложить все на свете: Усевшись на полу по-турецки, он снял туфельку с ножки, и ножка, освободившись от своего кожаного футляра, зашевелилась как резвый зверек, неожиданно выпущенный на волю. На ней были длинные перчатки до локтя. Показалась рука, белая, полная, округлая, обнажившаяся так быстро, что невольно возникла мысль о дерзкой наготе всего тела.

Она протянула руку, свесив кисть. На ее белых пальцах сверкали кольца; розовые, очень длинные ногти казались ласковыми коготками, выпущенными этой крошечной женской лапкой. Оливье Бертен нежно поворачивал ручку, любуясь ею. Он перебирал пальцы, как живые игрушки, и приговаривал:. Какой прелестный маленький инструмент, искусный, умный — ведь это он создает все на свете: Он снимал с ее руки кольца одно за другим, и когда дошла очередь до золотого ободка обручального кольца и оно соскользнуло с пальца, с улыбкой тихо сказал:.

Он всегда отличался насмешливым нравом, чисто французской склонностью примешивать иронию к самым серьезным чувствам, и нередко огорчал графиню де Гильруа, сам того не желая: Особенно сердилась она всякий раз, как он с оттенком фамильярной шутки заговаривал об их связи — связи столь долгой, что он называл ее прекраснейшим примером любви в девятнадцатом веке.

Она принялась расспрашивать его о лучших картинах предстоящей выставки, открытие которой должно было состояться через две недели. Но вдруг спохватилась и вспомнила о том, что ей надо куда-то ехать. Нагнувшись, он поцеловал ножку, которая, казалось, парила между ковром и платьем, которая больше не двигалась и уже слегка остыла, и надел на нее туфельку; графиня де Гильруа встала и подошла к столу: Она с любопытством разглядывала этот хаос, перебирала листки, приподнимала их и смотрела, что под ними.

Это мило, но ничего из ряду вон выходящего. Она подставила ему щеку, которой он коснулся спокойным поцелуем, и исчезла за портьерой, произнеся вполголоса:. Я не хочу, чтобы вы меня провожали, вы же знаете. Когда она ушла, он снова закурил и принялся медленно ходить по мастерской. Все их прошлое развертывалось перед ним. Он припоминал давно забытые подробности, восстанавливал их в памяти, связывая одну с другой и увлекаясь в одиночестве этой погоней за воспоминаниями.

Это началось в ту пору, когда он был восходящим светилом на горизонте парижской живописи; художники тогда всецело завладели благосклонностью публики и занимали великолепные особняки, доставшиеся им ценой нескольких мазков. Бертен вернулся из Рима в году; несколько лет после этого он не имел успеха и жил в безвестности, но в году он выставил свою Клеопатру, и неожиданно критика и публика превознесли его до небес.

В году, после войны, после смерти Анри Реньо, создавшей всем его собратьям своего рода пьедестал славы, Иокаста с ее рискованным сюжетом создала Бертену репутацию смелого художника, хотя осторожность и умеренность его исполнения была оценена даже академиками. В году первая медаль, полученная им за Алжирскую еврейку, которую он написал, вернувшись из путешествия в Африку, поставила его вне конкурса, а начиная с года, после портрета княгини де Салиа, свет стал расценивать его как лучшего современного портретиста.

С того дня он сделался любимцем Парижской Женщины и парижских женщин, самым смелым и самым изобретательным певцом их изящества, их осанки, их характера. Через несколько месяцев все знаменитые женщины Парижа просили, как милости, чтобы Бертен воссоздал их облик на полотне.

Проникнуть к нему было нелегко и платить приходилось очень дорого. И вот, так как он был в моде и наносил визиты на правах обыкновенного светского человека, в один прекрасный день он встретил у герцогини де Мортмен молодую женщину в глубоком трауре; она выходила в тот момент, когда он входил, и, столкнувшись с ней в дверях, он был поражен этим прекрасным видением, этим воплощением изящества и изысканности.

Он спросил, кто она такая, и узнал, что это графиня де Гильруа, жена мелкопоместного нормандского дворянина, что траур она носит по свекру, что она умна, что она пользуется большим успехом и что все ищут знакомства с нею. Взволнованный встречей с этой женщиной, пленившей его взор, взор художника, он воскликнул:. На следующий день слова эти были переданы графине, и в тот же вечер он получил письмецо на голубоватой бумаге, слегка надушенное и чуть косо написанное твердым, тонким почерком; оно гласило:.

Герцогиня де Мортмен, только что меня посетившая, уверяет, что Вы хотели бы избрать меня для создания одного из Ваших шедевров. Я весьма охотно предоставила бы себя в Ваше распоряжение, если бы была уверена в том, что Вы не бросаете слова на ветер и что в моей скромной внешности Вы действительно видите нечто такое, что могло бы быть воспроизведено Вами и доведено до степени совершенства.

Примите, милостивый государь, уверения в совершеннейшем моем уважении. Он ответил вопросом, когда он сможет представиться графине, и был запросто приглашен к завтраку в ближайший понедельник. Она жила на бульваре Мальзерба, во втором этаже роскошного, недавно выстроенного дома. Через просторную гостиную, обтянутую голубым шелком, укрепленным деревянными, белыми и золочеными багетами, художника провели в будуар, оклеенный обоями во вкусе минувшего века, кокетливыми светлыми обоями в стиле Ватто, игривые сюжеты которых были выполнены в столь нежных тонах, что казалось, мастера, расписывавшие эти обои, грезили о любви.

Не успел он сесть, как появилась графиня. Ее походка была такой легкой, что он даже не слышал, как она прошла через соседнюю комнату, и удивился при виде ее. Она непринужденно протянула ему руку.

Узкое черное платье делало ее очень тоненькой и придавало ей совсем еще молодой и в то же время серьезный вид, с которым не гармонировало ее улыбающееся лицо в ореоле белокурых волос. Это был невысокий человек, безусый, с впалыми щеками; кожа на его гладко выбритом лице была темноватой. Он напоминал не то священника, не то актера: Он поблагодарил художника весьма пространно: Давно уже хотелось ему заказать портрет жены, и, разумеется, выбор его пал бы на г-на Оливье Бертена, если бы он не боялся отказа, ибо ему известно, как его осаждают подобными просьбами.

После бесконечного обмена любезностями они условились, что на другой день граф де Гильруа привезет жену в мастерскую художника. И вот, на другой день она приехала вместе с мужем, а потом стала приезжать с дочкой, которую сажали за стол, заваленный книжками с картинками.

Оливье Бертен, по своему обыкновению, вел себя в высшей степени сдержанно. Светские женщины немного смущали его: Он считал их хитрыми и в то же время глупенькими, лицемерными и опасными, пустыми и докучными. С женщинами полусвета у него были мимолетные приключения, которыми он был обязан своей известностью, своему увлекательному остроумию, изящной фигуре, фигуре атлета, и смуглому, решительному лицу.

Этих женщин он даже предпочитал другим, он любил их свободное обращение и свободные разговоры: Он бывал в свете не для души, а для славы: Всякий раз, когда одна из этих дам приезжала к нему позировать, он, как бы ни была она обходительна, стремясь ему понравиться, чувствовал то неравенство происхождения, которое не позволяет смешивать художников со светскими людьми, хотя они и встречаются в обществе.

За улыбками, за восхищением, у женщин всегда отчасти искусственным, он угадывал подсознательную, внутреннюю сдержанность существа, считающего, что оно принадлежит к высшей расе. Самолюбие его слегка уязвлялось, а манеры становились еще более учтивыми, почти высокомерными, и вместе с затаенным тщеславием выскочки, с которым обращаются как с ровней принцы и принцессы, в нем пробуждалась гордость человека, обязанного своему уму тем положением, которого другие достигают благодаря своему происхождению.

О нем говорили не без некоторого удивления: Нарочито церемонное, степенное обращение художника несколько смущало графиню де Гильруа: Усадив дочку, она располагалась в кресле, рядом с начатым эскизом, и, смотря по тому, чего требовал от нее художник, старалась придать своему лицу то или иное выражение.

Они начали с обмена наблюдениями над общими знакомыми, потом заговорили о себе, что всегда является самой приятной и самой увлекательной темой разговора. На другой день они почувствовали себя при встрече более непринужденно, и Бертен, видя, что он ей нравится и что ей с ним интересно, стал рассказывать кое-какие эпизоды из своей творческой жизни и с присущей ему склонностью фантазировать дал волю своим воспоминаниям.

Графиня, привыкшая к натянутым остротам салонных литераторов, была поражена этой бесшабашной веселостью, откровенностью, с которой он говорил о разных предметах, освещая их светом иронии, и сразу начала отвечать ему в том же духе, изящно, тонко и смело.

За одну неделю она покорила и обворожила его своей жизнерадостностью, откровенностью и простотой. Он совершенно забыл о своих предубеждениях против светских женщин и готов был решительно отстаивать точку зрения, что только они обаятельны и привлекательны.

Стоя перед полотном и с головой уйдя в работу, он то приближался к нему, то отступал, точно сражаясь с ним, и в то же время продолжал изливать свои заветные мысли, как будто он давно уже знал эту красивую, словно сотканную из солнца и траура светловолосую женщину в черном, которая сидела напротив, смеялась, слушая его, и отвечала ему так весело и так оживленно, ежеминутно меняя позы.

В один прекрасный день девочка остановилась перед полотном и с величайшей серьезностью спросила:. Он взял ее на руки и поцеловал: В другой раз, когда она, казалось, сидела совершенно спокойно, они внезапно услышали тоненький грустный голосок:. И художник был так растроган этой первой жалобой, что на следующий день приказал принести в мастерскую чуть ли не целый игрушечный магазин. Маленькая Аннета, удивленная, довольная, но по-прежнему задумчивая, заботливо расставила игрушки так, чтобы можно было брать то одну, то другую — какую ей сейчас захочется.

И за этот подарок она полюбила художника так, как любят дети: Графине де Гильруа сеансы начали нравиться. По случаю траура она этой зимой была лишена светских развлечений, делать ей было нечего, и весь смысл ее жизни сосредоточился в этой мастерской.

Ее отец, богатый и радушный парижский коммерсант, умер несколько лет тому назад, а вечно болевшую мать забота о здоровье приковывала к постели на полгода, таким образом, она, будучи совсем еще юной девушкой, стала полной хозяйкой дома: Когда графа де Гильруа представили ей в качестве жениха, она тотчас сообразила, какие выгоды принесет ей этот брак, и дала согласие совершенно добровольно, как рассудительная девушка, прекрасно понимающая, что все иметь нельзя и что в любом положении надо взвешивать и плохое и хорошее.

В свете все искали знакомства с нею; благодаря ее уму и красоте вокруг нее образовался рой поклонников, она видела это, но ни разу не утратила сердечного покоя: Со всем тем она была кокетлива, но ее кокетство, осмотрительное, хотя и задорное, никогда не заходило слишком далеко.

Ей нравились комплименты, ей было приятно возбуждать желания, но лишь в том случае, когда она могла делать вид, что не замечает этого; насладившись за вечер фимиамом, который воскуряли ей в какой-нибудь гостиной, она потом отлично спала, как спит женщина, выполнившая свою миссию на земле.

Эта жизнь, которою она жила уже семь лет, не утомляла ее, не казалась ей однообразной: Мужчины ее круга — адвокаты, политики, финансисты и просто болтавшиеся без дела завсегдатаи клубов — забавляли ее в известном смысле, забавляли как актеры, и она не принимала их всерьез, хотя у нее вызывали уважение их деятельность, их положение и титулы.

В художнике ей понравилось прежде всего то, что было для нее ново. В его мастерской ей было очень весело, она от души хохотала, чувствовала себя остроумной и была ему благодарна за то удовольствие, которое доставляли ей эти сеансы. Он нравился ей еще и потому, что был красив, силен и знаменит; ни одна женщина, что бы женщины ни говорили, не останется равнодушной к физической красоте и славе.

К тому же ей, польщенной вниманием такого мастера, в свою очередь, хотелось видеть его в самом лучшем свете, и она обнаружила в нем остроту и культуру мышления, деликатность, живое воображение, поистине обаятельный ум и красочную речь, как бы освещавшую все, о чем бы она ни шла.

Они быстро сблизились, и их рукопожатия день ото дня становились все сердечнее. У нее не было никакого расчета, никакого обдуманного намерения; просто в один прекрасный день она почувствовала, что в ней растет естественное желание пленить художника, и она уступила этому желанию.

Она ничего не предусматривала, не строила никаких планов; она просто, как это бессознательно делают женщины с теми мужчинами, которые нравятся им больше других, кокетничала с ним особенно мило, и во всей ее манере обращения с ним, во взглядах, в улыбках был тот манящий аромат, что исходит от женщины, в которой пробуждается потребность быть любимой.

Она часто делала лестные для него замечания, это означало: Он прекращал работу, садился подле нее, ощущая тот редкостный духовный подъем, который возникает из пьянящего сознания своего успеха, и то им овладевало поэтическое настроение, то он предавался веселью, то философским размышлениям.

Когда он шутил, она забавлялась, когда он говорил о вещах серьезных, она старалась следить за ходом его мысли, хотя это удавалось ей не всегда; если же ей случалось задуматься о чем-нибудь другом, она делала вид, что слушает его, и казалось, она так хорошо его понимает, так наслаждается его откровенностью, что он приходил в восторг от ее внимания и был взволнован тем, что нашел такую тонкую, такую открытую и мягкую душу, куда мысль западает как зерно.

Портрет подвигался вперед и обещал быть весьма удачным: Наклонившись к ней, он следил за всеми изменениями ее лица, за всеми выражениями ее прозрачных глаз, вглядывался во все оттенки ее кожи, в тени на ее лице, во все сокровенные черты ее облика; он был пропитан ею, как губка, разбухшая от воды, и, когда он переносил на полотно все излучавшееся ею пленительное очарование, которое вбирал его взгляд и которое, как волна, переливалось из его воображения в его кисть, он чувствовал себя оглушенным, хмельным, словно он пил эту прелесть женщины.

Она чувствовала, что он увлечен ею, забавлялась этой игрой, этой победой, час от часу все более несомненной, и воодушевлялась сама.

Что-то новое придавало ее жизни новый вкус, пробуждало в ней таинственную радость. Ей было приятно, когда превозносили его талант, но, пожалуй, еще приятнее было ей, когда его находили красивым. Когда же она думала о нем наедине с собой, без нескромных гостей, которые могли бы смутить ее, она всерьез воображала, что нашла в нем доброго друга, который всегда будет довольствоваться сердечным рукопожатием. Нередко среди сеанса он откладывал палитру на табурет, брал на руки маленькую Аннету и нежно целовал ее в голову или в глаза, глядя на мать и как бы говоря: Иногда графиня де Гильруа приходила одна, без дочери.

В такие дни они мало занимались портретом и почти все время разговаривали. Оливье вернулся домой пораньше — теперь он так делал всякий раз, когда должна была прийти она: В ожидании ее он ходил взад и вперед, курил и спрашивал себя, удивляясь тому, что за неделю он задает себе этот вопрос в сотый раз: У него бывали бурные и даже довольно долгие увлечения, но он никогда не считал их любовью. И теперь его изумляло то, что он чувствовал. До сих пор, когда ему нравилась какая-нибудь женщина, его тотчас охватывало желание, заставлявшее его протягивать к ней руки словно для того, чтобы сорвать плод, но его сокровенная мысль никогда не была всерьез потревожена отсутствием женщины или же ее присутствием.

А вот страсть к этой женщине лишь коснулась его и, казалось, тотчас съежилась, спряталась за другим чувством, более могучим, но еще смутным и едва пробудившимся.

Раньше Оливье думал, что любовь начинается с мечтаний, с поэтических восторгов. То, что он испытывал теперь, напротив, казалось ему, происходит от какого-то неопределенного ощущения, причем скорее физического, нежели душевного. Он стал нервным, впечатлительным, беспокойным — так бывает с нами, когда у нас начинается какая-то болезнь. Однако к лихорадке, которая зажглась у него в крови и которая своим волнением заражала и его мозг, ничего болезненного не примешивалось.

Он сознавал, что причиной этого смятения была графиня де Гильруа, воспоминания о ней, ожидание ее прихода. Он не чувствовал, что рвется к ней всем существом; он чувствовал, что она всегда с ним, как если бы она его и не покидала: Что же это было? Была ли то любовь? И он исследовал свое сердце, чтобы увидеть это и понять. Он считал ее очаровательной, но она не отвечала тому идеалу женщины, который когда-то создала его слепая надежда. Каждый, кто призывает любовь, заранее предугадывает физический и нравственный облик той, которая его покорит; графиня де Гильруа, хотя и безумно нравилась ему, как будто не была такой женщиной.

Однако почему же он все время думал о ней, думал гораздо больше, чем о других женщинах, думал беспрестанно и совсем по-другому? Уж не попался ли он просто-напросто в силки, расставленные ее кокетством, которое он давно учуял и понял, и, обманутый ее уловками, подчинился силе того особого очарования, какую дает женщине желание нравиться?

Он ходил, садился, снова принимался расхаживать, закуривал папиросу и тотчас же бросал ее, а сам поминутно смотрел на стрелку стенных часов, медленно, но верно приближавшуюся к назначенному часу. Он уже не раз порывался приподнять ногтем выпуклое стекло, прикрывавшее две движущиеся золотые стрелки, и кончиком пальца подтолкнуть большую стрелку к той цифре, к которой она ползла так лениво.

Ему казалось, что этого достаточно для того, чтобы дверь отворилась и чтобы та, которую он ждал, обманутая и привлеченная этой хитростью, появилась в мастерской. Потом он сам посмеивался над этим упрямым, нелепым, ребяческим желанием. Наконец он задал себе вопрос: Однако эта женщина очень ему нравилась, и он сделал вывод: Часы пробили, и их звон, потрясший скорее его нервы, нежели душу, заставил его вздрогнуть.

Он ждал ее с тем нетерпением, которое возрастает с каждой секундой опоздания. Она всегда была аккуратна; стало быть, не пройдет и десяти минут, как он увидит ее. Когда эти десять минут истекли, он сперва встревожился так, как будто почувствовал приближение беды, потом рассердился на то, что она заставляет его терять время, потом вдруг понял, что если она не придет, он будет очень страдать. Он будет ждать ее! Он уйдет, но когда? Надолго ли надо оставить ее одну?

Не лучше ли будет, если он подождет ее и несколькими учтивыми, холодными словами даст ей понять, что он не из тех, кого заставляют дожидаться? А что, если она совсем не придет?

Но в таком случае она прислала бы телеграмму, записку, лакея или рассыльного. И что он будет делать, если она так и не придет? День все равно пропал: Тогда он пойдет и узнает, что с ней, потому что ему необходимо ее видеть.

Но он не заметил за собой ни лихорадочной работы мысли, ни смятения чувств, ни мечтаний в душе, когда понял, что будет очень страдать, если она сегодня не придет. Раздался звонок с улицы, и Оливье Бертен внезапно почувствовал, что у него слегка перехватило дыхание; он так обрадовался, что, подбросив папиросу, сделал пируэт.

Но она улыбалась, и ее улыбка говорила: Пока вы крепко спите и с аппетитом обедаете, опасности еще нет. Она относилась к этому как к остроумной и ни к каким последствиям не ведущей шутке и, входя в мастерскую, весело спрашивала:. И он, то серьезно, то легкомысленно, подробно рассказывал ей, что болезнь прогрессирует, рассказывал о непрерывной, огромной внутренней работе родившегося и все растущего чувства. С забавным видом изображая профессора, читающего лекции, он тщательно анализировал свои ощущения час за часом после того, как они расстались в последний раз, а она слушала его с интересом, не без волнения и даже не без смущения: Когда он, с видом галантным и непринужденным, перечислял все снедавшие его треволнения, голос его порою дрожал и одним словом или даже одной интонацией выражал боль, терзавшую его сердце.

А она все расспрашивала и расспрашивала его, не сводя с него глаз и трепеща от любопытства; она жадно впитывала те подробности, которые тревожат слушателя, но которые пленяют слух. Порой он подходил к ней, чтобы вернуть ее в первоначальное положение, брал ее руку и пытался поцеловать. Она быстрым движением отдергивала пальцы от его губ и чуть сдвигала брови. Он снова принимался за работу, но не проходило и пяти минут, как она задавала ему какой-нибудь вопрос, чтобы искусно заставить его возобновить разговор на ту единственную тему, которая их интересовала.

В душе она уже ощущала зарождавшуюся тревогу. Ей очень хотелось быть любимой, но не слишком горячо. Уверенная в том, что сама она не увлечена, графиня боялась, что позволит ему зайти чересчур далеко и потеряет его, будучи вынуждена отнять у него всякую надежду после того, как, казалось, поощряла его.

И все же, если бы ей пришлось отказаться от этой нежной, кокетливой дружбы, от этой болтовни, которая текла, неся крупицы любви, подобно тому, как несет ручей золотоносный песок, ей было бы очень грустно, грустно до боли. Выходя из дому и направляясь в мастерскую художника, она чувствовала, что ее переполняет живая, горячая радость, от которой на душе становится легко и весело. И когда пальцы ее притрагивались к звонку у дверей особняка Оливье, сердце ее билось от нетерпения, а ковер на лестнице казался ей самым мягким из тех, по которым когда-либо ступала ее ножка.

Нетерпение его прорывалось; он тотчас подавлял его, но это случалось все чаще и чаще. Однажды, как только она вошла, он, вместо того, чтобы взяться за дело, сел рядом с ней и сказал:. Смущенная этим вступлением, видя, что опасность приближается, она попыталась остановить его, но он уже не слушал ее.

Волнение переполняло его сердце, и она, бледная, трепещущая, встревоженная, вынуждена была выслушать его. Он говорил долго, нежно, печально, с какой-то покорностью отчаяния, ничего не требуя, так что она позволила ему взять и держать ее руки в своих. Он опустился на колени прежде, чем она успела помешать ему, и, глядя на нее глазами лунатика, умолял ее не причинять ему страданий.

Этого она не понимала, да и не старалась понять, оцепенев от жестокой боли, которую она испытывала при виде его мук, но эта боль была почти счастьем. Вдруг она увидела слезы на его глазах, и это так ее растрогало, что у нее вырвалось: А он твердил так нежно: Когда неожиданно для себя она очутилась в его объятиях и почувствовала на губах его страстные поцелуи, ей хотелось кричать, бороться, оттолкнуть его, но тут же она поняла, что погибла, ибо, сопротивляясь, она уступала, отбиваясь — отдавалась и, восклицая: Потрясенная, она замерла, закрыв лицо руками, потом вдруг вскочила, подняла свою шляпу, упавшую на ковер, надела ее и выбежала из мастерской, не обращая внимания на мольбы Оливье, пытавшегося удержать ее за платье.

Как только она очутилась на улице, ей захотелось сесть на край тротуара — до того она была разбита; ноги у нее подкашивались. Она подозвала проезжавший мимо фиакр и сказала кучеру: Она бросилась в экипаж, захлопнула дверцу и забилась как можно глубже, чтобы, чувствуя себя за поднятыми стеклами в одиночестве, углубиться в свои мысли.

Первые мгновенья в голове у нее отдавался только стук колес и толчки по неровной мостовой. Она глядела на дома, на пешеходов, на людей, ехавших в фиакрах, на омнибусы пустыми, ничего не видящими глазами, она ровно ни о чем не думала, как будто желая дать себе время передохнуть, прежде чем собраться с силами и понять, что произошло. Но у нее был живой и отнюдь не робкий ум, и через некоторое время она сказала себе: И еще несколько минут она оставалась во власти переживаний, в уверенности, что произошло непоправимое несчастье, в ужасе, как человек, который упал с крыши и все не может пошевельнуться, догадываясь, что у него переломаны ноги, и не смея удостовериться в этом.

Но вместо того, чтобы прийти в отчаяние от горя, хотя она ждала его и боялась, что оно обрушится на нее, ее сердце, пройдя через эту катастрофу, оставалось спокойным и безмятежным; после падения, которое тяжким бременем легло на ее душу, сердце ее билось медленно и тихо и, казалось, не принимало никакого участия в смятении ее духа. Громко, как бы желая услышать свой приговор и убедить самое себя, она повторяла:. Какое-то время она отдавалась убаюкивающему покачиванию фиакра, отгоняя мысли о своем трагическом положении.

Нет, она не страдала. Она боялась думать, вот и все, боялась что-то сознавать, понимать, рассуждать; напротив: Этот странный отдых продолжался, вероятно, около получаса; наконец, уверившись, что желанное отчаяние не придет, она стряхнула с себя оцепенение и прошептала:.

И тут она принялась осыпать себя упреками. В ней поднимался гнев против своего ослепления и своей слабости. Как могла она этого не предвидеть? Как не поняла, что час этой борьбы должен наступить? Что этот человек очень нравился ей и мог заставить ее пасть? Что в самых честных сердцах дуновение страсти порою подобно порыву ветра, уносящему волю?

Строго и презрительно отчитав себя, она с ужасом задала себе вопрос, что будет дальше. Ее первой мыслью было порвать с художником и никогда больше с ним не встречаться. Но едва она приняла такое решение, как тотчас ей в голову пришло множество возражений. Чем объяснит она эту ссору? Не догадаются ли в свете об истинной подоплеке дела, не станут ли шушукаться и всюду рассказывать об этой догадке?

Не лучше ли будет, ради соблюдения приличий, разыграть перед самим Бертеном лицемерную комедию равнодушия и забвения и показать ему, что она вычеркнула эту минуту из своей памяти и из своей жизни?

Но сможет ли она это сделать? Хватит ли у нее решимости притвориться, что она ничего не помнит, сказать: Она размышляла долго, но все же остановилась на этом; никакое другое решение не представлялось ей возможным.

Завтра она смело пойдет к нему и сразу же даст понять, чего она хочет, чего она требует от него. Пусть ни одно слово, ни один намек, ни один взгляд никогда не напомнят ей об этом позоре! Придя к этому новому решению, она назвала кучеру свой адрес и вернулась домой совершенно разбитая, с единственным желанием лечь, никого не видеть, заснуть, забыться.

Запершись у себя в комнате, она до самого обеда пролежала на кушетке, вытянувшись, застыв, не желая отягощать себя долее этими опасными мыслями. В урочный час она спустилась, сама удивляясь тому, что так спокойна и что ждет мужа, сохраняя свое обычное выражение лица.

Муж вошел с девочкой на руках; она пожала ему руку и поцеловала ребенка, не испытывая ни малейших угрызений совести. Граф де Гильруа спросил, что она сегодня делала. Она равнодушно ответила, что позировала, как и все эти дни. Граф любил за обедом рассказывать о своих делах, и сейчас он заговорил о заседании Палаты и о прениях по поводу законопроекта о подделке пищевых продуктов.

Эта болтовня, которую она обычно выносила легко, теперь раздражала ее и заставила внимательнее посмотреть на этого заурядного человека, на этого фразера, но, слушая его, она улыбалась и отвечала на его банальности вежливо, даже любезнее, даже ласковее обыкновенного. Глядя на него, она думала: Это мой муж, а я его обманула. Теперь уж ничто не может исправить это, ничто не может это зачеркнуть! Несколько секунд, всего лишь несколько секунд я отдавалась поцелуям чужого мужчины, и вот я уже перестала быть порядочной женщиной!

Несколько секунд моей жизни, несколько секунд, которых не вернешь, привели меня к этому незначительному, но непоправимому поступку, такому серьезному и так быстро совершившемуся, привели к самому позорному для женщины преступлению Если бы мне сказали об этом вчера, я бы не поверила. Если бы меня стали уверять, я тотчас подумала бы о жестоких угрызениях совести, которые будут терзать меня сегодня. Она посадила к себе на колени дочку, поцеловала ее и заплакала; она плакала слезами искренними, но то были слезы, проливаемые совестью, а не сердцем.

В темноте своей спальни она мучилась сильнее, думая о тех опасностях, какими ей могло грозить дальнейшее поведение Бертена, и ей становилось страшно при мысли о завтрашней встрече и о том, что она должна будет сказать художнику, глядя ему в лицо.

Она встала рано и все утро просидела у себя на кушетке, стараясь предусмотреть, чего ей следует опасаться, что отвечать, стараясь приготовиться ко всевозможным сюрпризам. У него было мало надежды на то, что она придет; со вчерашнего дня он раздумывал, как он должен вести себя с нею теперь.

После ее отъезда, после этого бегства, воспротивиться которому он не посмел, он остался один, и долго еще, даже издали, слышал звук ее шагов, шелест ее платья и стук захлопнувшейся двери, которую толкнула нетвердая рука. Он все стоял и стоял, преисполнившись пылкой, глубокой, кипучей радостью. Это случилось с ними! Как только прошло ощущение неожиданности, он стал упиваться своим триумфом и, чтобы насладиться им вполне, уселся, почти улегся на диван, на котором овладел ею.

Всем своим еще содрогавшимся существом он хранил острое воспоминание о кратком миге, когда губы их встретились, когда тела их сплелись и слились в едином, великом содрогании жизни. Чтобы насытиться этой мыслью, он вечером так и не вышел из дому и рано лег, весь трепеща от счастья. На другой день, едва проснувшись, он задал себе вопрос: Конечно, он должен написать ей… Но что?..

Он набрасывал, перечеркивал, рвал и снова начинал десятки писем, но все они казались ему оскорбительными, гнусными, смешными. Ему хотелось выразить свою душевную признательность, охватившую его исступленную нежность, уверения в безграничной преданности утонченными, чарующими словами, но для передачи этих страстных чувств со всеми их оттенками он не находил ничего, кроме банальных, избитых фраз, грубых, наивных общих мест. Наконец он решил не писать и пойти к ней, как только истечет время сеанса: Запершись у себя в мастерской, он в восторге остановился перед ее портретом, губы его горели от желания поцеловать полотно, на котором как бы осталась часть ее самой; то и дело он подходил к окну и смотрел на улицу.

Каждое женское платье, появлявшееся вдали, заставляло биться его сердце. Двадцать раз ему казалось, что он узнал ее, а потом, когда эта женщина проходила мимо, он на минутку присаживался, охваченный грустью, словно его обманули. И вдруг он увидел ее; он не поверил своим глазам, схватил бинокль, убедился, что это она, и, вне себя от безумного волнения, уселся в ожидании ее прихода. Когда она вошла, он бросился на колени и хотел взять ее за руки, но она отдернула их и, видя, что он все еще у ее ног и глядит на нее с глубокой тоской, надменно заговорила с ним:.

Тогда она в нескольких сухих и кратких словах объявила ему свою волю и определила создавшееся положение. Никогда не говорите мне о любви, иначе я уйду из вашей мастерской и больше уже не приду.

Если вы хоть раз забудете, что я нахожусь здесь только при этом условии, вы меня больше не увидите. Он смотрел на нее в отчаянии от жестокости, которой он от нее не ожидал; потом он все понял. А теперь приступайте к делу, вы слишком затянули окончание портрета. Он взял палитру и принялся за работу, но рука его дрожала, отуманенные глаза смотрели невидящим взглядом; на сердце у него было так тяжело, что ему хотелось плакать. Он попытался заговорить с ней, но она едва отвечала.

Когда он попробовал было сказать какую-то любезность по поводу цвета ее лица, она оборвала его так резко, что внезапно его охватило то бешенство, которое у влюбленных превращает нежность в ненависть. Все его существо — и душа и тело — ощутило сильное нервное потрясение, и он тотчас же, без перехода, возненавидел ее. Да, да, все они такие, эти женщины! И она не лучше других, ничуть не лучше! Она так же двулична, изменчива и малодушна, как и другие женщины. Она завлекла его, соблазнила уловками продажной девки, не любя, вскружила ему голову, раздразнила его и затем оттолкнула, применила к нему все приемы подлых кокеток, кажется, вот-вот готовых раздеться, так что мужчина, который из-за них становится похожим на уличного пса, начинает задыхаться от страсти.

Что ж, тем хуже для нее: Она может теперь сколько угодно вытирать свое тело губкой и как угодно заносчиво с ним разговаривать: Нечего сказать, хорошенькое было бы дело — навязать себе на шею такую любовницу, которая своими капризными зубками, зубками хорошенькой женщины, изгрызла бы его жизнь, жизнь художника!

Ему хотелось засвистеть, как он делал при своих натурщицах, но, чувствуя, что раздражение его растет, и опасаясь сделать глупость, он сократил сеанс, сославшись на какую-то встречу. Обмениваясь прощальными поклонами, они, несомненно, чувствовали себя гораздо более далекими друг другу, нежели в тот день, когда впервые встретились у герцогини де Мортмен.

Как только она ушла, он взял пальто и шляпу и вышел из дому. С голубого неба, окутанного туманом словно ватой, холодное солнце бросало на город бледный свет, чуть печальный и обманчивый.

Некоторое время он быстро и нервно шагал, расталкивая прохожих, чтобы не сойти с прямой линии, и, пока он шел, его бешенство растворялось в унынии и сожалениях.

Повторив все упреки по ее адресу, он, глядя на других женщин, проходивших по улице, вспомнил, как она красива и как обольстительна. Подобно многим мужчинам, которые ни за что в этом не сознаются, он ждал невозможной встречи, ждал редкой, единственной, поэтической и страстной привязанности, мечта о которой парит над нашими сердцами. И разве он не был близок к тому, чтобы найти ее? Разве не она была именно той женщиной, которая могла бы дать ему это почти невозможное счастье?

Почему же ничто не сбылось? Почему ты никак не можешь поймать то, за чем гонишься, или же тебе удается подобрать какие-то жалкие крохи, от которых эта погоня за разочарованиями становится еще более мучительной? Он сердился теперь уже не на эту женщину, а на самую жизнь.

Да и за что, по зрелом размышлении, он может сердиться на графиню? В сущности говоря, в чем он может ее упрекнуть? В том, что она была с ним любезна, приветлива и добра? А вот она как раз могла бы упрекнуть его за то, что он поступил с ней как подлец! Он вернулся домой глубоко опечаленный. Ему хотелось просить у нее прощения, отдать ей всю свою жизнь, заставить ее забыть о случившемся, и он раздумывал, что бы такое сделать, чтобы она поняла, что отныне и до самой смерти он будет покорно исполнять все ее желания.

На следующий день она пришла вместе с дочерью, и на губах у нее была такая печальная улыбка, и такой у нее был убитый вид, что художнику показалось, будто в этих скорбных голубых глазах, доселе таких веселых, он видит все страдания, все угрызения совести, все муки женского сердца.

В нем шевельнулась жалость, и, чтобы она забыла о случившемся, он стал проявлять по отношению к ней самую деликатную сдержанность, самую тонкую предупредительность. Она отвечала на это кротко, ласково, она выглядела усталой и разбитой, страдающей женщиной. А он смотрел на нее и, вновь охваченный безумным желанием любить ее и быть любимым ею, спрашивал себя: Но коль скоро она может снова видеть его, слышать его голос и терпеть в его присутствии ту единственную мысль, которая, несомненно, ее не покидает, стало быть, эта мысль не сделалась для нее невыносимой.

Когда женщина ненавидит мужчину, овладевшего ею насильно, она не может при встрече с ним не дать выхода своей ненависти. И этот мужчина ни в коем случае не может стать ей безразличным.

Она либо ненавидит его, либо прощает. А от прощения до любви рукой подать. Все еще медленно водя кистью, он рассуждал, находя мелкие, но точные, ясные, убедительные аргументы; он чувствовал себя просветленным, чувствовал свою силу, чувствовал, что теперь он будет хозяином положения. Ему только надо было запастись терпением, проявить осторожность, доказать свою преданность, и не сегодня-завтра она снова будет принадлежать ему.

Теперь уже он пустился на хитрости, чтобы успокоить ее и снова покорить: Он даже испытывал какое-то странное, особое наслаждение от того, что не торопится, от того, что выжидает, от того, что, видя, как она каждый день приходит с ребенком, говорит себе: Он чувствовал, что оба они стараются снова сблизиться и что во взгляде графини появилось какое-то странное, неестественное, страдальчески-кроткое выражение, появился тот призыв борющейся души, слабеющей воли, который словно говорит: Малое время спустя она, успокоенная его сдержанностью, снова стала приходить одна.

Тогда он начал обращаться с ней как с другом, как с товарищем, он рассказывал ей, как брату, о своей жизни, о своих планах, о своем искусстве. Завороженная этой непринужденностью, польщенная тем, что он выделил ее среди многих других женщин, она охотно взяла на себя роль советчицы; к тому же она была убеждена, что его талант становится более утонченным от этой духовной близости. Но, интересуясь ее мнениями, выказывая ей глубокое уважение, он незаметно заставил ее перейти от роли советчицы на роль жрицы-вдохновительницы.

Ее прельщала мысль, что таким образом она будет оказывать влияние на великого человека, и она почти была согласна на то, чтобы он любил ее как художник, коль скоро она — вдохновительница его творчества. И вот, однажды вечером, после долгого разговора о любовницах знаменитых художников, она незаметно для себя самой очутилась в его объятиях.

Но на сей раз она уже не пыталась вырваться и отвечала на его поцелуи. Теперь она чувствовала уже не угрызения совести, а лишь смутное ощущение падения, и, чтобы ответить на укоры разума, поверила в то, что это судьба.

Она тянулась к нему своим доселе девственным сердцем, своей доселе пустовавшей душой, телом, постепенно покорявшимся власти его ласк, и мало-помалу привязалась к нему, как привязываются нежные женщины, полюбившие впервые. А у него это был острый приступ любви, любви чувственной и поэтической. Порой ему казалось, что однажды он распростер руки и, взлетев ввысь, сжал в объятиях дивную, крылатую мечту, которая вечно парит над нашими надеждами.

Он закончил портрет графини, портрет, бесспорно лучший из всех, им написанных, ибо ему удалось рассмотреть и запечатлеть то непостижимое и невыразимое, что почти никогда не удается раскрыть художнику: Прошли месяцы, а потом и годы, но они почти не ослабили тех уз, которые связывали графиню де Гильруа и художника Оливье Бертена. Страсть, которую он испытывал на первых порах, уже прошла, но ее сменило спокойное, глубокое чувство, своего рода любовная дружба, которая превратилась у него в привычку.

В ней же, напротив, непрестанно росла пылкая привязанность, та упорная привязанность, какая появляется у женщин, которые отдаются одному мужчине, всецело и на всю жизнь.

Такие же прямые и честные, какими они могли бы быть в супружестве, эти женщины отдают свою жизнь своему единственному чувству, от которого их ничто не отвратит. Они не только любят своих любовников — они хотят любить их, они видят их одних, и сердца и мысли этих женщин настолько полны ими, что ничто постороннее не может туда проникнуть. Они связывают свою жизнь так же прочно, как, готовясь броситься в воду с моста, связывает себе руки человек, умеющий плавать и решившийся умереть.

Однако с тех самых пор, когда графиня, подобно этим женщинам, всю себя отдала Оливье Бертену, ее стали осаждать сомнения в его постоянстве. Ведь его не удерживало ничто, кроме его мужской страсти, его прихоти, его мимолетного увлечения женщиной, которую он встретил случайно, как встречал уже столько других!

Она чувствовала, что, не связанный какими-либо обязательствами, привычками, не отличавшийся излишней щепетильностью, как и все мужчины, он был совершенно свободен, был так доступен искушению!

Он был красив, знаменит, все искали с ним знакомства, его быстро вспыхивающим желаниям отвечали все светские женщины, чье целомудрие столь хрупко, все женщины, созданные для постели, все актрисы, которые столь щедро расточают свои милости таким людям, как он. В один прекрасный вечер, после ужина, какая-нибудь из них может пойти за Оливье, понравиться ему, завладеть им и не отпустить.

Она жила в постоянном страхе потерять его, она приглядывалась к его поведению, к его настроению; одно его слово могло взволновать ее, она приходила в отчаяние, когда он восхищался другой женщиной, когда он восторгался прелестью чьего-нибудь лица или изяществом чьей-нибудь фигуры.

Все, чего она не знала о его жизни, заставляло ее трепетать, а все, что знала, приводило ее в ужас. При каждой встрече она ловко выспрашивала его, чтобы, таким образом, он, сам того не замечая, вынужден был рассказать, что он думает о людях, с которыми видится, о домах, где он обедает, о самых ничтожных своих впечатлениях.

Едва ей начинало казаться, что она догадывается о чьем-то влиянии на него, как она с помощью бесчисленных уловок тут же старалась побороть это влияние, обнаруживая поразительную находчивость. О, как часто предчувствовала она легкие интрижки, которые длятся одну-две недели и которые время от времени возникают в жизни каждого видного художника!

У нее, если можно так выразиться, был нюх на опасность, и она чуяла ее приближение прежде, чем ее предупреждало о новом желании, пробуждающемся в Оливье, то счастливое выражение, какое появляется в глазах и на лице мужчины, возбужденного мыслью о новом любовном приключении.

Это заставляло ее страдать; теперь она никогда не спала спокойно, сон ее то и дело прерывался оттого, что ее терзали сомнения. Чтобы застать Оливье врасплох, она приходила к нему без предупреждения, задавала ему вопросы, на первый взгляд казавшиеся наивными, выстукивала его сердце, выслушивала его мысль, как выстукивают и выслушивают больного, чтобы распознать затаившуюся в нем болезнь.

Оставшись одна, она тотчас принималась плакать: Зато когда она чувствовала, что после кратковременного охлаждения он вновь возвращается к ней, она стремилась снова взять его, снова завладеть им, как потерянной и найденной вещью, и при этом ее охватывало чувство безмолвного и такого глубокого счастья, что, проходя мимо церкви, она бросалась туда, чтобы возблагодарить бога.

Постоянная забота о том, чтобы нравиться ему больше всех остальных женщин и уберечь его от них, превратила всю ее жизнь в непрерывную борьбу, которую она вела с помощью кокетства. Она неустанно боролась за него и ради него оружием своего изящества, элегантности, красоты. Ей хотелось, чтобы всюду, где он мог услышать разговоры о ней, превозносили ее обаяние, ее ум, ее вкус, ее туалеты.

Она хотела нравиться другим ради него, хотела пленять других для того, чтобы он гордился ею и ревновал. И каждый раз, когда она чувствовала, что он ревнует, она, помучив его немного, доставляла ему торжество, которое, подстрекая его тщеславие, оживляло его любовь. Потом она поняла, что мужчина всегда может встретить в свете женщину, чье физическое очарование, в силу своей новизны, окажется сильнее, и стала прибегать к другим средствам: Постоянно, тактично, она расточала ему хвалы, она кружила ему голову восхищением и окутывала его фимиамом поклонения, чтобы в любом другом месте дружба и даже нежность казались ему холодноватыми и недостаточными, чтобы он в конце концов убедился, что если другие женщины его и любят, то ни одна из них не понимает его всецело, так, как понимает она.

Свой дом, обе свои гостиные, где он появлялся часто, она превратила в уголок, куда его с одинаковой силой влекло и самолюбие художника и сердце мужчины, в уголок Парижа, где он бывал всего охотнее, ибо здесь утолялись все его страсти.

Она старалась пленить его взор изяществом, обоняние — ароматами, слух — комплиментами, вкус — лакомыми блюдами. Но когда она вложила в душу и тело этого эгоистичного, избалованного холостяка множество мелких тиранических потребностей, когда она вполне уверила его в том, что никакая любовница не станет так заботливо, как она, удовлетворять его желания, вошедшие в привычку, доставлять ему все мелкие радости жизни, ей вдруг стало страшно оттого, что ему опостылел его собственный дом, что он вечно жалуется на одиночество и что, не имея возможности бывать у нее иначе как соблюдая все правила, установленные светом, он пытается развеять тоску одиночества то в клубе, то в разных других местах; ей стало страшно, как бы он не начал подумывать о женитьбе.

Бывали дни, когда ее так терзали все эти волнения, что она начинала мечтать о старости, когда эти страдания кончатся и она найдет успокоение в бесстрастной, спокойной привязанности. Годы, однако, шли, не, разъединяя графиню и Оливье.

Цепь, выкованная ею, была прочна, а если звенья изнашивались, она их подновляла. У графа не возникало ни подозрений, ни ревности, он находил естественной эту близость жены с знаменитым художником, которого всюду принимали с честью.

Граф и художник встречались часто, привыкли, а в конце концов и полюбили друг друга.

Read More »

Пушистые сказки

И тогда я, стал щупать и шарить внутри себя, я давал ссылку на вполне вменяемое приложение для этих целей. Скорее всего, начал изучать углубленно, знакомство с Брагадином и его друзьями подстегнуло этот интерес.

Эксперт в области практики продаж и управления продажами.

Read More »

Есть. Молиться. Любить Элизабет Гилберт

Но это еще не все. У джапа-мала есть еще одна, дополнительная бусина — специальная, сто девятая. Она висит за пределами совершенного круга из ста восьми как медальон. Раньше я думала, эта бусина — что-то вроде запасной на непредвиденный случай, как пуговка, пришитая изнутри к дорогому свитеру, или младший сын в королевском семействе.

Но оказалось, сто девятая бусина служит более высокому предназначению. Когда во время молитвы пальцы доходят до этой бусины, отличной от остальных, следует прервать глубокую медитацию и вознести благодарность духовным учителям. Моя сто девятая бусина — Предисловие.

Я хочу взять паузу в самом начале и поблагодарить всех учителей, которые явились ко мне в этот год, порой принимая любопытные обличья. Однако больше всего я благодарна своей гуру, позволившей мне учиться в ее ашраме в Индии. Эта женщина — само воплощение человечности. Думаю, сейчас самое время прояснить еще вот что: Я — не теолог и не официальный представитель какого-либо течения.

Именно поэтому не называю имени своей гуру — кто я такая, чтобы говорить от ее имени? Учение этой женщины говорит само за себя. Я также не упоминаю название и местоположение ее ашрама. Этому замечательному месту ни к чему лишняя реклама, и оно просто не справится с наплывом желающих. И наконец, последняя благодарность. Имена некоторых людей изменены по разным причинам, но, что касается учеников индийского ашрама индийцев и европейцев , я решила изменить их все.

Я уважаю тот факт, что большинство людей отправляются в духовное паломничество не затем, чтобы их имена потом всплыли в какой-то книге. Я сделала лишь одно исключение для своего правила всеобщей анонимности: Его на самом деле зовут Ричард, и он на самом деле из Техаса. Мне захотелось назвать его настоящее имя, потому что этот человек сыграл в моей жизни важную роль. Но это плохая идея, и причин тому миллион.

Для начала — Джованни на десять лет меня моложе и, как и большинство итальянцев до тридцати, до сих пор живет с мамой. Одно это делает его сомнительной кандидатурой для романтических отношений, тем более со мной — писательницей из Америки, недавно пережившей коллапс семейной жизни и измученной затянувшимся на годы разводом, за которым последовал новый горячий роман, разбивший мое сердце вдребезги.

Из-за сплошных разочарований я стала угрюмой, злой на весь мир и чувствовала себя столетней старухой. К чему тяготить милого, простодушного Джованни рассказами о моем несчастном покалеченном самолюбии? Да и к тому же я наконец достигла того возраста, когда женщина волей-неволей начинает сомневаться в том, что лучший способ пережить потерю одного юного кареглазого красавчика — немедленно затащить в койку другого, такого же.

Именно поэтому у меня уже много месяцев никого не было. Мало того, по этой самой причине я решила дать обет целомудрия на целый год. Услышав это, смышленый наблюдатель непременно спросил бы: Это все, что приходит в голову, особенно когда напротив сидит неотразимый Джованни. Джованни — мой языковой партнер. Звучит двусмысленно, но ничего такого в этом нет увы! Мы всего лишь встречаемся несколько вечеров в неделю в Риме, где я живу, чтобы попрактиковаться в языках.

Сначала говорим по-итальянски, и Джованни терпит мои ошибки; потом переходим на английский — и тогда уж моя очередь быть терпеливой. С Джованни мы познакомились через несколько недель после моего приезда в Рим, благодаря объявлению в большом интернет-кафе на пьяцца Барбарини — того, что стоит прямо напротив фонтана с атлетичным тритоном, дующим в рог.

Посвящается Сюзан Боуэн — которая поддерживала меня даже на расстоянии двенадцати тысяч миль. В Индии, особенно в путешествиях по святым местам и ашрамам, повсюду встречаются люди с четками на шее.

Такие же четки висят на шеях голых костлявых йогов устрашающего вида, глядящих на вас с фотографий, развешанных на каждом шагу. Правда, иногда на них встречаются и откормленные йоги с добродушной улыбкой. Эти четки называются джапа-мала. В Индии их использовали веками: Четки берут в одну руку и перебирают пальцами по кругу — одно повторение мантры на каждую бусину.

В эпоху религиозных войн средневековые крестоносцы, придя на Восток, увидели, как местные молятся и перебирают джапамала. Обычай им понравился, и они привезли четки в Европу. В традиционной джапа-мала сто восемь бусин.

Так как моя книга посвящена попыткам найти равновесие, я решила организовать ее по типу джапа-мала. В ней сто восемь глав, или бусин.

Выходит, что в каждом разделе по тридцать шесть глав, и это число имеет для меня особенное, личное значение — я пишу эту книгу на тридцать шестом году жизни. Но довольно нумерологии — иначе вы начнете зевать, так и не начав читать. Хочу только сказать, что сама идея нанизать одну историю на другую, подобно бусинам джапа-мала, кажется мне такой удачной, потому что в ней есть структура.

Искренний духовный поиск всегда был связан со строгой самодисциплиной и остается таким и сейчас. Истину не нащупать случайно, разбрасываясь по пустякам, даже в наш век, когда вся жизнь — сплошное разбрасывание по пустякам.

Но это еще не все. У джапа-мала есть еще одна, дополнительная бусина — специальная, сто девятая. Она висит за пределами совершенного круга из ста восьми как медальон. Раньше я думала, эта бусина — что-то вроде запасной на непредвиденный случай, как пуговка, пришитая изнутри к дорогому свитеру, или младший сын в королевском семействе.

Но оказалось, сто девятая бусина служит более высокому предназначению. Когда во время молитвы пальцы доходят до этой бусины, отличной от остальных, следует прервать глубокую медитацию и вознести благодарность духовным учителям. Моя сто девятая бусина — Предисловие. Я хочу взять паузу в самом начале и поблагодарить всех учителей, которые явились ко мне в этот год, порой принимая любопытные обличья. Однако больше всего я благодарна своей гуру, позволившей мне учиться в ее ашраме в Индии.

Эта женщина — само воплощение человечности. Думаю, сейчас самое время прояснить еще вот что: Я — не теолог и не официальный представитель какого-либо течения. Именно поэтому не называю имени своей гуру — кто я такая, чтобы говорить от ее имени?

Read More »

Elvis. Иллюстрированная биография Клейтон Мэри

Однако вместо того, чтобы вернутся на концертную сцену, в следующем десятилетии он решил сосредоточиться на актерской карьере; у всех фильмов с Элвисом были хорошие кассовые сборы, и в то время в Голливуде он стал самым высокооплачиваемым актером своего времени. Он женился на Присцилле, девушке, которую он встретил, будучи в армии, и вскоре отпраздновал рождение дочери, Лизы Мари.

Элвис вернулся к выступлениям вживую на концертах в х, и его шоу в Лас-Вегасе того времени были легендарны. К сожалению, его зависимость от специальных препаратов начала влиять на его здоровье, а его склонность ко вредной пище стала результатом проблем с весом. Несмотря на это, он все еще придерживался строгого гастрольного графика, выступая по всей Америке. Элвис умер от внезапного сердечного приступа 16 августа года, дома в своем родном Грейсленде, тысячи фанатов собрались на его похороны.

Сегодня его музыкальное наследие продолжает привлекать людей - ежегодная неделя в память об Элвисе всегда собирает толпы поклонников со всего Земного шара. Король может быть и умер, но он всегда живет в сердцах множества фанатов. Обо всём этом и не только в книге Элвис. Иллюстрированная биография Клейтон Мэри. Предложений от участников по этой книге пока нет.

Хотите обменяться, взять почитать или подарить? Для регистрации на BookMix. Главная Художественная литература Биографии. Иллюстрированная биография Купить по лучшей цене: Подробнее об акции [x]. Элвис умер от внезапного сердечного приступа 16 августа года, дома в своем родном Грейсленде, тысячи фанатов собрались на его похороны. Сегодня его музыкальное наследие продолжает привлекать людей - ежегодная неделя в памятьоб Элвисе всегда собирает толпы поклонников со всего Земного шара. Король может быть и умер, но он всегда живет в сердцах множества фанатов.

Купить за руб в. Джон Миддльтон Clayton — североамериканский государственный деятель , по профессии адвокат; с г. Состоя в гг. Cornegy, "Memoirs of J. Мэри Другие книги схожей тематики: Иллюстрированная биография — Астрель, формат: Твердая глянцевая, стр. Иллюстрированная биография Элвис Пресли родился в году в весьма сумбурных обстоятельствах. Он ворвался на американскую музыкальную сцену в году со звуком, не похожим ни на одного известного музыканта того времени, и… — Астрель, Подробнее Он ворвался на американскую музыкальную сцену в году со звуком, не похожим ни на одного известного музыканта того времени, и… — Астрель, Жанры, формат: Он ворвался на американскую музыкальную сцену в году со звуком, не похожим ни на одного известного музыканта того времени, и… — Астрель, формат: Иллюстрированная биография От издателя: Книга о короле поп-музыки, самом известном и любимом исполнителе 20 века Элвисе Пресли.

Лучшие фотографии из семейных архивов Элвиса, редкие концертные кадры и многое другое под одной… — формат: Мы используем куки для наилучшего представления нашего сайта. Продолжая использовать данный сайт, вы соглашаетесь с этим.

Read More »

Логика естественных рассуждений Б. А. Кулик

Единственное средство улучшить наши умозаключения состоит в том, чтобы сделать их столь же наглядными, как и у математиков, - такими, что их ошибочность можно было бы увидеть глазами, и если между людьми возникают разногласия, достаточно было бы только сказать "Вычислим! Первый вопрос, который, по-видимому, приходит в голову при встрече с термином "естественная логика" это:.

Что такое естественная логика и чем она отличается от других неестественных? Если отвечать кратко, то ответ таков. Основная особенность естественной логики заключается в том, что естественная логика тесно связана с рассуждениями на естественным языке, которые часто используются в нашей повседневной практике. И поэтому слова Джона Локка о языке, которые приведены в качестве эпиграфа к данному сайту, имеют к ней самое непосредственное отношение.

И в то же время естественная логика тесно связана с математикой см. Эта точка зрения здесь сформулирована в виде нескольких простых тезисов. Но их простота и кажущая очевидность - обманчивы. Дело в том, что по каждому из этих тезисов многие современные профессионалы логики приведут немало возражений.

И в силу этого данные тезисы и некоторые другие материалы этого сайта могут стать предметом дискуссии о современных весьма непростых проблемах логики и перспективах ее развития. Естественная логика должна быть тесно связана с естественным языком, то есть ее формальные структурные компоненты должны соответствовать синтаксическим особенностям предложений естественного языка.

В рассуждениях и обоснованиях в качестве посылок, следствий и гипотез часто используются предложения, которые по форме соответствуют суждениям. Поэтому в естественной логике в качестве основы принимаются рассуждения, состоящие из произвольной совокупности суждений. Сейчас придумано неимоверное количество логик. Так сказать, своеобразный взрыв логического творчества. Творчество такого рода вполне уместно, например, в изобразительном искусстве или в литературе и поэзии.

Там есть множество различных направлений, например, "акмеизм", "символизм", "экзистенциализм", "постмодерн", "андерграунд" и т. Каждый может выбирать по своему вкусу. Но уместно ли это в основаниях логики? Тем более, что сейчас общее число изобретенных логик значительно превысило число направлений в всех видах искусства. Пора бы и остановиться. Но дело не только в этом. Помимо традиционной Аристотелевской силлогистики существует еще математическая логика, которая по всеобщему признанию также относятся к классической логике.

Математическая логика вполне оправдывает свое существование хотя бы тем, что на ее основе построена программно-аппаратная база современных компьютеров. Но кроме этого разработано еще очень много неклассических логик многозначная, вероятностная, паранепротиворечивая, модальная, временная, и т.

Мне кажется, что на этом "неклассическом" пути произошел некоторый перекос, в результате которого первоначальный смысл логики как науки о правильных формах и методах мышления оказался утраченным.

Естественная логика не вступает в противоречия с основными законами классической логики. К основным законам классической логики относятся, в частности, следующие три. Это закон двойного отрицания не-не-A равно A , закон непротиворечия A и не-A несовместимы для любого A и закон исключенного третьего для двух ситуаций A или не-A допустима лишь одна из них - третьего не дано.

В неклассических логиках эти и некоторые другие законы классической логики не считаются незыблемыми. Например, изобретены неклассические логики, у которых нарушается закон исключенного третьего. По сути это означает, что у A имеется два или более разных отрицаний. Думаю, что здесь можно найти более конструктивный выход из положения. Просто при моделировании ситуаций с многими так называемыми "отрицаниями" нужно не менять установившееся значение термина отрицание во многих ситуациях оно просто необходимо именно в таком классическом варианте , но для многовариантных "конфликтных" ситуаций ввести другой термин например, альтернатива и четко сформулировать необходимые и достаточные условия альтернатив.

А "отрицание" пусть останется таким, каким оно было в классической логике. Но в неклассической логике, отказываясь от такого подхода, идут по пути наименьшего сопротивления и по сути искажают смысл логики. К тому же при таком подходе строгий логический термин отрицание превращается в некую метафору или, точнее, в термин с ускользающим смыслом. Что-то вроде улыбки Чеширского кота.

Такие "штучки" уместны во многих случаях, но, как мне кажется, вовсе не в основополагающих терминах логики. Инструмент анализа многих языковых явлений в том числе и метафор должен быть на порядок строже и четче, чем само анализируемое явление.

В основе естественной логики должна лежать определенная и соответствующая задачам логики математическая система. Когда речь идет о соотношении логики и математики, то многим представляется, что эта проблема сродни проблеме курицы и яйца.

Математика основана на логике, а логика - на математике, и кажется, что из этого круга невозможно выскочить. Но так мы далеко не продвинемся. Разработка математических оснований логики была и остается одной из самых насущных ее проблем. Для математической логики и многочисленных неклассических логик такая общая математическая система имеется.

Сейчас она не имеет общепринятого названия, но всем специалистам будет понятно, если я скажу, что в данном случае имеется в виду современная теория формальных языков. Между ними, разумеется, имеются различия, но поскольку они недостаточно четко сформулированы и не во всех случаях однозначно определяются, то мы можем здесь не вдаваться в эти теоретические подробности, хотя в других случаях выяснение отношений между ними вполне уместно.

Обозначим этот математический аппарат аббревиатурой ТФС. На мой взгляд, одной из отрицательных сторон ТФС является то, что с точки зрения постановки и решения специфических для логики задач она оказывается слишком общей, поскольку в ее рамках можно не только определять разнообразные логические системы, но и системы, которые к логике никакого отношения не имеют. Это, разумеется, интересно, но не совсем понятно, какое отношение к логике имеет эта нехитрая игра с ничего не значащими "словами"?

С логикой эту игру можно связать только с помощью терминологической натяжки: Но среди многочисленных никому ненужных "языков" такого рода встречаются интересные системы. На основе ТФС разработаны теория автоматов и теория языков программирования. С помощью ТФС можно также сформулировать аксиомы и правила вывода для таких важных разделов математической логики, как исчисление высказываний и исчисление предикатов.

Эти системы оказываются довольно сложными для понимания, но вполне приемлемыми. Однако в рамках ТФС можно легко определить и логически парадоксальные системы. Тарского о том, что в аксиомы логики можно вводить противоречивые высказывания. С точки зрения ТФС здесь ничего страшного нет, но с точки зрения естественной логики - неестественно. Мне кажется, что здесь все поставлено с ног на голову.

Уёмов — Но при этом, как замечает А. В сфере реляционной логики, то есть как многоместное исчисление предикатов, — гораздо больше. Но здесь ее формулы, доказательства даже элементарных вещей становятся чрезмерно громоздкими, зачастую непосильными для не-математика, желающего усовершенствовать свое мышление. Сфера технических приложений логики предикатов, особенно в математике и кибернетике, все возрастает. Итак, даже профессиональные логики вынуждены констатировать тот странный и досадный факт, что логика, когда-то специально созданная для того, чтобы научить людей правильно мыслить, пригодна для этой цели в своем современном виде даже меньше, чем "анахроничная" Аристотелева силлогистика!

Но еще хуже то, что Б. Уёмов и большинство их коллег НЕ ВИДЯТ подлинную причину столь неудовлетворительного положения дел, оставаясь в плену одного глубоко укоренившегося заблуждения. Какого именно — хорошо видно из следующей цитаты еще одного современного логика: На чем, собственно, и настаивают сами логики.

Так, тот же А. Чтобы стало яснее, что здесь подразумевается под абстрактным содержанием предложения, обратимся к следующему забавному примеру ложного умозаключения, приведенному в книге американского математика Э. Но другие заблуждения часто отстаивают люди, которые должны были бы в этом разбираться. Например, бывший сенатор от штата Висконсин Джозеф Маккарти утверждал: Такой-то нападает на меня. Но если "очистить" суждения 1. То же самое относится и ко вторым посылкам обсуждаемых "силлогизмов": Кстати, именно таким путем, опираясь на вспомогательные аналогии, пришел к своей силлогистике и Аристотель.

Верный же ответ заключается в том, что собственно "логическим" в суждениях 1. Впрочем, справедливости ради нельзя не отметить, что связь между логикой и теорией множеств общеизвестна и никем не оспаривается.

А кое-кто как, например, вышеупомянутый А. Имеет значение не имя предмета, а наличие или отсутствие у него соответствующего классообразующего СВОЙСТВА; в данном случае — свойства иметь белый цвет. Обладает ли этим свойством остров Уайт, по одному лишь его имени определить невозможно. Не зная об этом острове ничего, кроме его названия, можно предположить, например, что он был так назван в честь своего первооткрывателя, некоего капитана Уайта.

Милля, с которого, следовательно, и основной "спрос" за ее качество. И так как в этом положении почти все логики видят последнее основание состоятельности всякого умозаключения, то очевидно, что, по общему признанию специалистов в этой науке, предложения, из которых слагаются рассуждения, выражают только исключительно процесс деления вещей на классы и отнесения всякого предмета к его классу.

Эта теория представляет, по моему мнению, замечательный пример одной логической ошибки, в которую очень часто впадали сами логики: Но, несомненно, о белых предметах я не думаю, как о классе: Правда, если я приду к заключению или соглашусь с тем, что не только снег бел, но и некоторые другие предметы тоже белы, то я мало-помалу начну думать и о белых предметах, как о классе, обнимающем собой как снег, так и эти другие предметы.

Но акт сознавания этого понятия следует за вышеуказанными суждениями, а не предшествует им, и потому в нем нельзя видеть их объяснения. Нетрудно понять, в чем конкретно заключается изъян данного рассуждения. Именно таким образом все мы приобретаем, и неизбежно должны приобретать, первые сведения по родному языку.

Ребенок изучает значение слов: Добавим лишь к сказанному Миллем, что освоить родной язык ребенку помогают и окружающие его взрослые. Как вы это сделаете? Занятно то, что принципиально "классовый характер" логических суждений раньше и глубже многих профессиональных логиков осознал один всем известный, но непопулярный ныне политик, следующую мысль которого так толком и не поняли советские философы, хотя и бесконечно ее цитировали по всякому поводу:

Read More »

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress